Когда старик Николай на смертном одре оставил Ганю на мое попечение и совесть, мне было шестнадцать лет; она была моложе почти на год и тоже только выходила из детского возраста.Мне пришлось почти силой оторвать ее от постели умершего деда, и мы оба отправились в домашнюю часовню моего отца. Двери часовни были открыты, а перед старинным византийским образом Божьей Матери горели две свечи. Их сияние слабо освещало темноту на алтаре. Мы опустились на колени, один рядом с другим. Она, разбитая горем, измученная рыданиями, бессонницей и тоской, положила свою бедную головку мне на руку, и так мы сидели молча. Час был поздний; в зале, примыкающем к часовне, хрипло прокуковала кукушка на старинных часах Дантиса - второй час после полуночи. Повсюду царила глубокая тишина, нарушаемая только болезненными вздохами Хани и отдаленным воем ветра со снегом, который временами сотрясал свинцовые оконные рамы в часовне. Я не осмелился произнести ни слова утешения; я просто привлек ее к себе, как ее опекун или старший брат... Так начинается мощная "Хания" Генрика Сенкевича, которая почти настолько длинна, что может быть названа романом, но, вероятно, правильнее было бы назвать ее повестью.